Хочу поделиться мыслями о русском языке, потому что в Литве это одна из тех тем, которые очень легко и очень быстро вызывают сильные эмоции. Сразу скажу: это не будет текст о том, что русский язык нужно запретить. Но это не будет и текст в духе «язык ни при чём, значит вообще никакой проблемы нет». Мне кажется, реальность гораздо сложнее обоих этих крайних подходов, поэтому я расскажу три истории из собственной жизни.
История первая
Летом 2023 года, как почти всегда, я проводил отпуск в Литве. К тому времени в стране уже было немало людей, бежавших от полномасштабной войны России против Украины, и многие из них говорили по-русски. Само по себе это меня не беспокоило, однако меня тогда довольно сильно удивило решение временно не применять к военным беженцам некоторые требования, связанные со знанием литовского языка. Мы много спорили об этом с друзьями, и аргументы были у обеих сторон.
Гуманитарная логика понятна. Человек бежит от войны, приезжает в чужую страну и сразу нуждается в работе, доходе и жилье. Было бы абсурдно встречать его на границе экзаменом по литовскому и говорить: пока не сдашь — нормальная жизнь не начнётся. Но есть и другая сторона. Молодые литовцы сегодня часто уже просто не знают русского языка, и я не вижу в этом трагедии. Поэтому, на мой взгляд, человек, приходящий в магазин, больницу или государственное учреждение в Литве, должен иметь возможность получить услугу на литовском — государственном языке страны.
Вот здесь и начинается первая дилемма. С одной стороны, в Литве много говорят об устойчивости к российскому информационному и культурному пространству, и на то есть исторические и вполне современные причины. С другой стороны, по совершенно понятным практическим причинам мы создаём всё больше ситуаций, в которых русский снова становится самым удобным общим языком. «Только временно», «только пока», «пока люди не выучат литовский» — всё это звучит разумно. Проблема лишь в том, что временные решения имеют странное свойство становиться постоянными.
И надо же было так случиться, что во время того же отпуска я заболел. Не обычной простудой: появилась странная сыпь, и стало ясно, что нужен дерматолог. Те, кто знаком с литовской системой здравоохранения, примерно понимают дальнейшую часть истории. Попасть к специалисту «вот так раз — и завтра» обычно не получается, а частная медицина не всегда решает проблему так быстро, как хотелось бы.
Я находился не в Вильнюсе и не в Каунасе, а в районе Йонишкиса, поэтому вопрос был очень практическим: где мне вообще быстро найти дерматолога? В местной аптеке посоветовали ехать в Акмяне и обратиться прямо в приёмное отделение больницы. Я поехал. Там сказали, что дерматолог есть и меня примут, только придётся немного подождать.
Этот текст не о литовской системе здравоохранения, поэтому подробности ожидания опущу. Тем более ждать пришлось недолго. Первичный осмотр проводят по-русски: двое русскоязычных медиков, а рядом литовская сотрудница, которая при необходимости помогает с переводом. Казалось бы, ну и что здесь такого?
Но дальше стало интереснее. После первичного осмотра я довольно быстро попал к специалисту — дерматологу, которая тоже была русскоязычной. В кабинете две врачебные сотрудницы. Специалист говорит по-литовски трудно, с заметным акцентом, иногда ей не хватает слова и тогда ей помогает коллега. Я быстро понимаю, что по-русски ей было бы намного проще, поэтому сам говорю, что со мной можно разговаривать по-русски: я понимаю язык свободно.
И вот важная деталь: она не переходит на русский. Она продолжает говорить со мной по-литовски, хотя прекрасно понимает, что по-русски мы могли бы общаться быстрее, легче и, возможно, точнее. Я сам предложил ей этот более удобный вариант, и я тот самый пациент, которому русский совершенно не мешает. Но она всё равно старается оказать медицинскую помощь на государственном языке Литвы. Почему-то именно эта деталь мне запомнилась особенно хорошо.
В итоге я получил совершенно нормальную, на мой взгляд, качественную медицинскую помощь и рецепт на нужные лекарства. Бюрократия сработала чуть хуже: поскольку я не являюсь постоянным жителем Литвы, в бухгалтерии пришлось немного выяснять, кто и как должен оплачивать визит. В конце концов я заплатил 25 евро и поехал дальше. Но вопрос остался: что именно я должен сказать о враче, чей литовский пока далёк от совершенства, но которая продолжает работать на нём даже тогда, когда пациент сам предлагает перейти на русский?
У меня язык не повернётся сказать, что такой специалист не должен работать в Литве. Человек учит язык, старается и одновременно обладает профессиональными знаниями, которые мне в тот конкретный момент были очень нужны. Если бы её там не было, возможно, я ждал бы дерматолога ещё неделю или две. Так что важнее в такой ситуации: идеальный литовский, реальное желание пользоваться литовским или профессиональные знания врача? У меня нет красивого ответа. Именно поэтому это и есть дилемма.
История вторая
Теперь перенесёмся в первые годы после восстановления независимости Литвы — примерно в 1992–1997 годы. Я учился в Клайпедской высшей технической школе по ныне уже не существующей специальности, которую примерно можно перевести как младший инженер по ремонту и техническому обслуживанию автомобилей. Я вырос ещё в советское время, поэтому русский язык знал практически на том же уровне, что и литовский. Для моего поколения это было обычной реальностью: кто-то знал русский лучше, кто-то хуже, а я относился к тем, кто выучил его очень хорошо.
Английский я тоже знал неплохо, по меркам многих моих сверстников даже достаточно хорошо, но всё равно не так свободно, как русский. И здесь начинается часть, которую молодым людям сегодня, возможно, трудно представить: технических учебников и справочников на литовском просто не хватало. Речь не о популярных книгах «про автомобили», а о конкретной инженерной информации, без которой невозможно нормально учиться механике и автомобильной технике.
Нам были нужны справочники по посадкам и допускам, таблицы отклонений валов и отверстий, расчёты по технической механике, силы, моменты, напряжения, коэффициенты, формулы и справочные данные. Для всего этого требовались учебники, стандарты и специализированные справочники, и значительная часть такой литературы была на русском. Наши преподаватели тогда делали огромную работу: они не просто вставали перед аудиторией и пересказывали страницу учебника, а переводили, объясняли материал по-литовски и фактически формировали или закрепляли литовскую техническую терминологию.
Лекции шли на литовском, учились мы на литовском, но открываешь справочник — русский язык. Нужно найти допустимое отклонение — русский. Нужна таблица посадок или исходные данные для расчёта по технической механике — снова русский. Преподаватели в буквальном смысле строили мост между литовскоязычным образованием и технической базой знаний, которая тогда всё ещё в значительной степени была унаследована от советской системы.
Есть ещё одна деталь, которая сегодня может показаться странной. Сейчас технический мир постоянно живёт с ISO: ISO здесь, ISO там, международный стандарт ISO. А в наших книгах ориентиром был ГOСТ. Огромная часть технической системы, в которой мы учились, опиралась именно на советские государственные стандарты, а не на привычную сегодня западную систему ISO. Преподаватель не мог просто зайти в книжный магазин и попросить тот же специализированный справочник по-литовски, да ещё и переработанный под ISO. Во многих областях такой книги просто не существовало.
Такова была наша реальность: старая техническая литература — русская, стандарты — ГОСТ, а государство, образование и наука уже литовские и всё сильнее ориентируются на Запад. А посередине — мы, студенты, которых всё равно нужно было нормально учить. И нас учили. Мы закончили обучение, получили дипломы и стали механиками, техниками, инженерами.
Что же мне теперь делать с этой частью собственной истории — делать вид, будто этих книг не существовало? Считать знания из них менее ценными только потому, что текст был написан по-русски? Конечно нет. И вот здесь начинается вторая дилемма. Язык действительно может быть инструментом оккупации, пропаганды и культурного влияния. Но тот же самый язык может быть справочником по посадкам и допускам. Таблица допусков не имеет политических взглядов, а формуле по технической механике совершенно безразлично, на каком языке объяснили, как ею пользоваться.
Проблема, кстати, никуда полностью не исчезла и сегодня — просто во многих узких областях русский сменил английский. Литовский, разумеется, используется в университетах и профессиональном образовании, но чем глубже входишь в узкую научную или техническую сферу, тем быстрее сталкиваешься с ограничениями маленького языкового сообщества. Литва физически не может перевести каждую специализированную книгу, инструкцию, стандарт или научную статью, выходящую в мире. Сегодня мы часто читаем документацию производителей, программные руководства и научные публикации по-английски; в моей молодости значительную часть той же ниши занимал русский.
Отсюда возникает совсем другой вопрос. Защищаем ли мы литовский язык, изолируя его от других языков, или, наоборот, усиливаем его, когда человек полноценно живёт на литовском, но при этом способен открыть английский, немецкий, польский или русский технический источник и принести оттуда полезные знания? Знание русского никогда не делало меня менее литовцем. Скорее наоборот — оно давало мне ещё один источник информации.
История третья
Этим летом, выезжая из Литвы в сторону Чехии, мы сначала остановились в Варшаве. Заказываем Bolt, приезжает молодой таджик, лет двадцати одного, то есть едва старше моего сына. Он говорит по-русски, слушает много русскоязычной музыки, и мы разговорились. Оказалось, что его старший брат тоже жил в Польше, но Польша ему не понравилась.
Почему? По словам водителя, поляки не хотели разговаривать с его братом по-русски, и из-за этого ему было тяжело в быту. Поэтому брат переехал в другую страну. Угадайте куда. Да — в Литву.
И вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло. Литва по-прежнему остаётся очень удобной страной для человека, который знает русский. Русскую речь постоянно слышишь среди медиков, водителей Bolt, дальнобойщиков, водителей автобусов, строителей и работников самых разных сервисов. И здесь важно разделять два понятия: когда я говорю «русскоязычный», я вовсе не обязательно имею в виду «русский».
Русскоязычным может быть украинец, белорус, таджик, казах, молдаванин или человек из любой другой страны бывшего СССР. Он может быть резко настроен против нынешней российской власти и при этом ежедневно пользоваться русским как родным или общим языком. Это разные вещи, которые публичная дискуссия почему-то очень любит смешивать. Наш следующий водитель Bolt в Варшаве, кстати, снова оказался таджиком, и мы снова разговаривали по-русски. А это был только один день в Польше — впереди нас ждала ещё неделя в Чехии.
Прага и Карловы Вары
Прага — красивый город, а для человека, много лет живущего в Дании, ещё и город с неожиданной датской связью: там похоронен знаменитый датский астроном Тихо Браге. Но меня удивило другое — количество русского языка. Русскоязычные туристы, русскоязычные жители, местами меню, реклама и вывески на русском. И даже меня, человека, который свободно говорит по-русски и точно не впадает в панику от русской речи, в какой-то момент её количество начало немного раздражать.
Потом мы приехали в Карловы Вары, и там эффект был уже совсем другим. Через несколько дней иногда начинаешь ловить себя на мысли: ты точно в Чехии? В некоторых ситуациях в отеле проще было объясниться по-русски, чем по-английски, в магазинах встречаются русские надписи, часть персонала русскоязычная, на улицах постоянно слышна русская речь. У Карловых Вар, конечно, своя история: состоятельные гости из бывшего СССР любили этот курорт задолго до нынешних политических событий.
Но именно там я впервые серьёзно задумался о том, как может выглядеть Литва через десять или пятнадцать лет. Не потому, что я представляю её какой-то неизбежной «маленькой Россией», а потому, что механизм распространения языка может быть гораздо проще. Язык распространяется не только тогда, когда его кто-то целенаправленно продвигает политически. Он распространяется ещё и потому, что им удобно пользоваться.
Если приезжий может зайти в магазин и получить обслуживание по-русски, заказать такси и снова говорить по-русски, сходить к врачу, найти работу и решить значительную часть бытовых вопросов на том же языке, возникает очень простой вопрос: где практическая мотивация учить литовский? Я сейчас не говорю об идеологической или моральной мотивации. Я говорю именно о практической. На мой взгляд, это одна из важнейших точек всей дискуссии.
А теперь — Дания
Здесь я могу добавить ещё одно очень личное сравнение. Я много лет живу в Дании, а моим повседневным рабочим языком является датский. Говорю ли я по-датски идеально? Конечно нет. Я ошибаюсь, иногда забываю слово, а иногда слышу какой-нибудь диалект и на секунду начинаю сомневаться, тот ли это вообще язык, который я когда-то учил.
Но я живу и работаю здесь самостоятельно. Я могу прийти в банк и объяснить, что мне нужно, поговорить с полицией, позвонить в коммуну, решить вопросы со страховкой, налогами или другими бытовыми делами. Возможно, мой датский далёк от совершенства, но если его достаточно для самостоятельной жизни в датском обществе, значит, вероятно, он достаточно хороший. Я так и считаю. От меня никто не требует писать как Ханс Кристиан Андерсен — нужно просто уметь жить в стране, где государственным и общественным языком является датский.
А теперь угадайте, на каком языке я разговариваю с нашим семейным врачом. По-литовски. Причина элементарна: наш врач — литовка. Конечно, мы говорим по-литовски, потому что двум литовцам гораздо точнее обсуждать симптомы, боль и медицинские нюансы на родном языке. Означает ли это, что я не интегрирован в Данию, не уважаю датский или отказываюсь его учить? На мой взгляд, такой вывод был бы довольно абсурдным.
Но именно здесь видна принципиальная разница. Я могу пойти к другому врачу в Дании и общаться на датском. Могу решить вопросы в банке, полиции или муниципалитете, не разыскивая литовца. Литовский язык в кабинете моего семейного врача — это удобство, а не необходимость.
И тут появляется история Линаса Слушниса
В начале октября 2026 года в Литве возник публичный спор вокруг детского и подросткового психиатра Линаса Слушниса и русскоязычного подростка, которого он консультировал. Сам Слушнис утверждал, что помощь оказывал на литовском языке, а присутствовавшие специалисты Службы защиты прав ребёнка переводили. Он также публично говорил, что сознательно больше не говорит по-русски «из принципа». Меня в этой истории интересует не только сам конфликт, но и более широкий вопрос: что вообще означает в профессиональном контексте утверждение, что человек не пользуется русским языком или якобы не может на нём полноценно общаться.
Слушнис начал медицинское образование ещё в самом конце советского периода, в 1996 году получил квалификацию педиатра, а затем специализировался в детской и подростковой психиатрии. Я не хочу делать вид, будто знаю, какой именно учебник он держал в руках на третьем курсе или на каком языке читалась каждая его лекция. Я этого не знаю. Но, вспоминая собственную учёбу почти в те же годы, я был бы очень удивлён, если бы человек, начавший медицинское образование ещё в уходящей советской системе, почти не сталкивался с русским языком в профессиональной среде.
Мне это трудно представить. Я учился технической специальности, и мои таблицы посадок, стандарты ГОСТ и справочники по механике были на русском. Он учился медицине в эпоху, когда советская медицинская система не могла магически исчезнуть утром 11 марта 1990 года — в день восстановления независимости Литвы. Поэтому когда публичная дискуссия сводится к вопросу, мог ли Слушнис вообще говорить по-русски на профессиональном уровне, сам этот вопрос кажется мне немного странным.
Разумеется, я не могу оценить его сегодняшний профессиональный словарь на русском. Возможно, он тридцать лет не пользовался определёнными медицинскими терминами, а обсуждать диагнозы, симптомы и лечение по-литовски ему сейчас действительно гораздо легче. Всё это вполне возможно. Но речь всё равно идёт о человеке, начавшем образование в конце советской системы. Поэтому мне интереснее другой вопрос, а не «достаточно ли хорошо он говорит по-русски»: если врач знает язык пациента, должен ли один только принцип определять, будет ли он пользоваться этим языком в кризисной ситуации?
И здесь я снова возвращаюсь к своему семейному врачу в Дании. Она говорит по-датски, я говорю по-датски, и мы вполне могли бы полчаса очень принципиально разговаривать друг с другом на датском. Но зачем, если оба свободно говорим по-литовски? Если я пришёл с обычной простудой, разница, возможно, не так велика. Но представим совсем другую ситуацию: человек переживает психологический кризис.
В психиатрии важно понять не только смысл предложения, но и эмоцию, намёк, выбор слов, а иногда даже паузу между фразами. Поэтому аргумент «пусть кто-нибудь переведёт» кажется мне в психиатрии намного сложнее, чем, например, объяснение пациенту, что у него сломана нога. С другой стороны, есть часть аргумента Слушниса, которую мне трудно просто отбросить: как ребёнок, растущий в Литве, может дожить примерно до шестнадцати лет и так и не научиться нормально общаться по-литовски? Это уже вопрос не только к одному врачу. Это вопрос к родителям, школе, государству и всей системе.
Если человека шестнадцать лет окружает среда, в которой все автоматически переходят с ним на русский, не стоит удивляться, что на семнадцатом году литовский ему всё ещё практически не нужен. Поэтому я вижу в этой истории две совершенно разные проблемы, которые почему-то смешали в одну. Первая — почему ребёнок, растущий в Литве, не знает литовского. Вторая — что должен делать врач здесь и сейчас, когда перед ним сидит ребёнок в кризисе, который этого языка не знает.
В первом вопросе общество может позволить себе быть очень принципиальным. Во втором я уже далеко не так уверен. Ребёнок, сидящий сегодня перед врачом, не несёт личной ответственности за языковую среду, которую предыдущие шестнадцать лет создавали вокруг него взрослые и государственные институты. И его кризис не будет ждать, пока Литва решит все проблемы своей языковой политики. Возможно, именно поэтому дискуссия о русском языке настолько неудобна: принципы обычно кажутся очень ясными, пока не сталкиваются с конкретным человеком.
Так что делать с русским языком?
Я не знаю. Действительно не знаю. Именно поэтому этот текст называется «Дилеммы русского языка», а не «Что Литве нужно делать с русским языком». Мне не нравятся обе крайности: и взгляд, будто русский язык сам по себе почти является злом, и противоположный подход — «какая разница, на каком языке, лишь бы люди понимали друг друга».
Мне кажется абсурдным отождествлять сам язык с Путиным, Кремлём или танками. Миллионы людей говорят по-русски просто потому, что на этом языке выросли, и это само по себе ничего не говорит об их политических взглядах. Но я так же не могу полностью согласиться с тем, что для государства совершенно неважно, на каком языке человек способен десятилетиями жить в стране, не изучая государственный. Для конкретного человека разница, возможно, и невелика. Для государства — есть.
Если я встречаю на улице человека и проще объяснить ему что-то по-русски — я буду говорить по-русски. Не вижу смысла притворяться, будто не знаю языка. Если мне нужна техническая документация и единственная понятная мне версия на русском — я прочитаю её по-русски. Если мой врач в Дании литовка — я буду разговаривать с ней по-литовски. Но одновременно я обязан знать датский настолько, чтобы мне не приходилось искать литовца каждый раз, когда в жизни возникает проблема.
Для меня именно здесь проходит ключевая граница: иметь возможность пользоваться своим языком — это одно, а не уметь функционировать на государственном языке страны — совсем другое. Литва может помочь украинцу, который только что бежал от войны и не знает ни одного слова по-литовски, и одновременно ожидать, что через несколько лет он сможет хотя бы элементарно общаться на литовском. Я могу говорить по-русски с таджиком и при этом не хотеть, чтобы русский в Литве автоматически превращался во второй язык обслуживания. Я могу читать русский технический справочник и из-за этого ни на грамм меньше не ценить литовский.
Можно иметь русскоязычного врача, который пока говорит по-литовски неидеально, но старается и продолжает консультацию на литовском даже после предложения пациента перейти на русский. На мой взгляд, проблема начинается не тогда, когда люди говорят по-русски. Она начинается тогда, когда говорить по-литовски уже не нужно. Пожалуй, именно эту границу я лично не хотел бы видеть перейдённой.
Я не хочу контролировать, на каком языке люди разговаривают дома, с друзьями или со мной. Не хочу объяснять украинцу, белорусу или таджику, какой язык должен быть частью их личной жизни. Но я также не хотел бы однажды проснуться в стране, где литовский для вновь приехавшего превращается в необязательное дополнение, потому что без него можно прожить десять, пятнадцать или двадцать лет. Простого и красивого ответа здесь нет, ведь тот же русский язык тридцать лет назад помогал мне учиться инженерному делу, сегодня позволяет говорить с людьми, с которыми иначе я, возможно, вообще не смог бы общаться, а в некоторых ситуациях способен помочь врачу и пациенту лучше понять друг друга.
Но тот же самый удобный язык, когда им пользуется достаточно много людей, может очень тихо перестать быть дополнительным и стать альтернативой литовскому. И тогда остаётся вопрос, который проходит через весь этот текст: в какой момент многоязычие является преимуществом человека, а в какой момент государство само создаёт среду, в которой знание его собственного языка просто перестаёт быть необходимым?
Я не знаю. А вы как думаете?
Для контекста по публично обсуждавшейся истории Линаса Слушниса: публикация LRT. Биографическая информация о его медицинском образовании и профессиональном пути доступна в открытых биографических источниках.